Вторник, 12.12.2017, 21:10
Приветствую Вас, Гость
Георгий Шенгели

Макс
 
                         И жил он на брегах Дуная,
                        Не обижая никого,
                       Людей рассказами пленяя.
                                                        Пушкин
 
Огромный лоб, и рыжий взрыв кудрей,
И чистое, как у слона, дыханье...
Потом — спокойный, серый-серый взор
И маленькая, как модель, рука...
 
"Ну, здравствуйте, пойдемте в мастерскую"
И лестница страдальчески скрипит
Под быстрым взбегом опытного горца,
И на ветру хитон холщовый хлещет,
 
И, целиком заняв дверную раму.
Он оборачивается и ждет.
Я этот миг любил перед закатом:
Весь золотом тогда казался Макс...
 
Себя он Зевсом рисовал охотно;
Он рассердился на меня однажды,
Когда сказал я, что в его чертах
Не стерлось приключение с Европой;
 
И был он горд, что силуэт скалы.
Замкнувший с юга бухту голубую,
Был точным слепком с профиля его!..
Вот мы сидим за маленьким столом;
 
Сапожничий ремень он надевает
На лоб, чтоб волосы в глаза не лезли,
Склоняется к прозрачной акварели
И водит кистью, — и все та ж земля,
 
Надрывы скал, и спектры туч и моря,
И зарева космических сияний
Ложатся на бумагу в энный раз.
Загадочное было в этой страсти
 
Из года в год писать одно и то же:
Все те же коктебельские пейзажи.
Но в гераклитовом движенье их;
Так можно мучиться, когда бываешь
 
Любовью болен к подленькой актрисе,
И хочется из тысячи ужимок
Поймать, как настоящее, одну...
Пыль, склянки, сохлые пуки полыни
 
И чобра, кизиловые герлыги,
Гипс масок: Пушкин, Гоголь, Таиах,
Отломыши базальта и порфира,
Отливки темноглазой пуццоланы,
 
Гравюры Пиранези и Лоррена
И ровные напластованья книг...
Сижу, гляжу... Сюда юнцом входил я,
Робеющим; сюда седым и резким,
 
Уже на "ты" с хозяином, вхожу.
Все обветшало; стал и он слабее;
Но, как мальвазия, течет беседа:
От неопровержимых парадоксов
 
Кружиться начинает голова!
Вот собственной остроте он смеется,
Вот плавным жестом округляет фразу,
Сияя, как ребенок, — но посмотришь:
 
Как сталь, спокойны серые глаза.
И кажется: не маска ли все это?
Он выдумщик; он заговор создаст,
Чтоб разыграть неопытного гостя,
 
Он юношу Вербицкою нарядит,
И будет гость ухаживать за ней;
Он ночью привидением придет;
Он купит сотню дынь и всех заставит
 
Их ложкой есть, едва головку срезав,
А после дынной кожицы шары
Фонариками по саду повиснут
И вечером, со свечками внутри,
 
Нефритово-узлисто-золотые,
Вдруг засияют сотней нежных лун...
Стихи читает, и стихи такие,
Что только в закопченное стекло
 
На них глядеть: таких протуберанцев
Они полны, — и он же, нарядясь
Силеном или девочкой-подростком,
Всех насмешит в шарадах, — а вглядишься:
 
Как сталь, спокойны серые глаза.
Не маска ли? Какая, к черту, маска,
Когда к Деникину, сверкая гневом,
Он входит и приказывает, чтобы
Освобожден был из тюрьмы поэт, —
 
И слушается генерал; когда
Он заступается за Черубину
И хладнокровно подставляет грудь
Под снайперскую пулю Гумилева;
 
Когда годами он — поэт, мыслитель,
Знаток искусства, полиглот, историк —
Питается одной капустой нищей,
Чтоб коктебельский рисовать пейзаж!..
 
Пятнадцать лет я близко знал его,
Любя, боясь и даже злобясь тайно,
Что не смутить мне столь спокойных глаз...
И он прошел — легендой и загадкой.
 
Любимый всеми и всегда один,
В своем спокойном и большом сиротстве,
"Свой древний град воспоминая" втайне.
Я не поеду больше в Коктебель...

1936